Сокровищница духовной мудрости

7) Кто из грешников, которые в грехах пребывают и не оставляют их, хочет молиться и просить у Бога оставления грехов, тому должно прежде самому оставить свои грехи, а оставив, просить Бога, чтобы благодатью Своей оставил их, и избавил его от казни, которой за грехи предают грешника. Ибо и Бог нам не оставляет грехов, когда мы сами их не оставляем. А когда нам грехи не оставляются, то последует не что иное, как казнь за грехи.

Цитаты из русской классики со словосочетанием «прощу прощения»

Основная идея этой проповеди была та, что мало испросить прощенье у ближнего на словах, надо заслужить это прощенье и делом, и словом, и помышлением, и, главное, самому безусловно, непоколебимо, с чистым сердцем, простить врагов своих. «Яко же и мы оставляем должникам нашим», — таково условное обращение к Богу-Отцу, предписанное нам словом Бога-Сына.

«О князь, ты, который предать меня мог
За сладостный миг укоризны,
О князь, я молю, да простит тебе Бог
Измену твою пред отчизной!
Услышь меня, Боже, в предсмертный мой час,
Язык мой немеет, и взор мой угас,
Но в сердце любовь и прощенье,
Помилуй мои прегрешенья!

Ни простить, ни просить прощенья уже нельзя было. А по строгому, прекрасному, старому лицу Корнея нельзя было понять, прощает ли он, или еще гневается.

— И хоть бы он раскаялся! хоть бы он понял, что отца обидел! Ну, сделал пошлость — ну, и раскайся! Попроси прощения! простите, мол, душенька папенька, что вас огорчил! А то на-тко!

— Но разве вы забыли, что произошло пять лет тому назад — я не забыла этого! Я не могу забыть, что мой отец — его убийца, что он меня проклял, что он разбил мое счастье и обрек меня на нищету и позор… Я буду нести свой крест до конца… Если бы он даже простил меня, то я бы не приняла его прощения, я бы теперь сама отказалась от него…

Не прощения вашего хочет: «Меня нельзя простить», — он сам говорит, а только чтоб вы на пороге показались…

Глуховцев. Что? прощение? Да как же ты можешь говорить о прощении, когда я должен стать перед тобою на колени и плакать: прости меня.

И стал он вдруг, глядя на них и любуясь, просить и у них прощения: «Птички Божии, птички радостные, простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил».

Она знала за сутки, что должна умереть, и поспешила примириться с своею совестью: вдруг ночью разбудили Сонечку и позвали к мачехе; Александра Петровна при свидетелях покаялась в своих винах перед падчерицей, просила у нее прощенья и заклинала именем божиим не оставить ее детей; падчерица простила, обещала не оставить их и сдержала обещанье.

Злая она была и несчастная, и не прощать ей хотелось, а проклинать. Горько и обидно было ей смотреть на отца: что он так благообразен, умыт и причесан, а ей некогда лица сполоснуть; что он полон каким-то неизвестным ей и приятным чувством и завтра его будут поздравлять; что он просит у нее прощения, а сам считает ее ниже себя и даже ниже пьяницы Тараски. И совсем сердито она крикнула на отца.

— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь. Так чего уж тут про прощение говорить! И то простила!

Нет; для этого прекрасного создания было какое-то бесконечное наслаждение прощать и миловать; как будто в самом процессе прощения Алеши она находила какую-то особенную, утонченную прелесть.

— Катюша! Я пришел к тебе просить прощения, а ты не ответила мне, простила ли ты меня, простишь ли ты меня когда-нибудь, — сказал он, вдруг переходя на ты.

— За то и любила тебя, что ты сердцем великодушен! — вырвалось вдруг у Кати. — Да и не надо тебе мое прощение, а мне твое; все равно, простишь аль нет, на всю жизнь в моей душе язвой останешься, а я в твоей — так и надо… — она остановилась перевести дух.

— Нет, выслушай меня еще минуту. Ты видишь, я перед тобою на коленях, но не прощения пришел я просить — ты не можешь и не должна простить меня, — я пришел тебе сказать, что друг твой погиб, что он падает в бездну и не хочет увлекать тебя с собою… А спасти меня…нет! даже ты не можешь спасти меня. Я сам бы оттолкнул тебя… Я погиб, Таня, я безвозвратно погиб! Татьяна посмотрела на Литвинова.

— Знаю и скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, а просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!

Хлестаков (продолжая удерживать ее).Из любви, право из любви. Я так только, пошутил, Марья Антоновна, не сердитесь! Я готов на коленках у вас просить прощения. (Падает на колени.)Простите же, простите! Вы видите, я на коленях.

— Для тебя только, моя дочь, прощаю! — отвечал он, поцеловав ее и блеснув странно очами. Катерина немного вздрогнула: чуден показался ей и поцелуй, и странный блеск очей. Она облокотилась на стол, на котором перевязывал раненую свою руку пан Данило, передумывая, что худо и не по-козацки сделал, просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.

— Я далеко не шучу… Пока я был в состоянии прощать ваши глупости, я оставался вашим другом, хотя не щадил вас откровенным осуждением вашего поведения. А теперь вы совершили уже не глупость, а преступление… Я не подам вам больше руки… Вы перешли границы прощения… Проклятие Божие и презрение людей будет отныне тяготеть над вами… Если у вас есть силы раскаяться, раскайтесь и исправьтесь… Вспомните, что вы когда-то были честным человеком…

— Нет, Наташа, мне, мне надо у твоих ног лежать до тех пор, пока сердце мое услышит, что ты простила меня, потому что никогда, никогда не могу заслужить я теперь от тебя прощения!

Все это проходит передо мною как во сне. И при этом прежде всего, разумеется, представляется вопрос: должен ли я был просить прощения? — Несомненно, милая тетенька, что должен был. Когда весь жизненный строй основан на испрошении прощения, то каким же образом бессильная и изолированная единица (особливо несовершеннолетняя) может ускользнуть от действия общего закона? Ведь ежели не просить прощения, так и не простят. Скажут: нераскаянный! — и дело с концом.

— «Прости»! Но к чему вам мое прощение? Ну, хорошо, положим, что я вас и прощу: я христианин, я не могу не простить; я и теперь уже почти вас простил. Но решите же сами: сообразно ли будет хоть сколько-нибудь с здравым смыслом и благородством души, если я хоть на одну минуту останусь теперь в вашем доме? Ведь вы выгоняли меня!

— Ну вот. Разве это не разговор? «Прости», «за мысли», — чтоб черт нас побрал, мы только и делаем, что друг у друга прощения просим. И этого не надо, Василий, уверяю тебя, никому до этого нет дела. Не обижайся, Вася, я, честное слово, люблю тебя… Постой, идем ближе, поют!

— Вот что, мамаша, кто старое помянет, тому глаз вон. Ничего больше не будет. У Симы я сам выпрошу прощенье, только вы ее не растравляйте. Не ее, а детей жалею. И вы меня простите. Так уж вышло.

Саша. Да, пора уходить. Прощай! Боюсь, как бы твой честный доктор из чувства долга не донес Анне Петровне, что я здесь. Слушай меня: ступай сейчас к жене и сиди, сиди, сиди… Год понадобится сидеть — год сиди. Десять лет — сиди десять лет. Исполняй свой долг. И горюй, и прощения у нее проси, и плачь — все это так и надо. А главное, не забывай дела.

Твоею дружбой не согрета,
Вдали шла долго жизнь моя.
И слов последнего привета
Из уст твоих не слышал я.
Размолвкой нашей недовольный,
Ты, может, глубоко скорбел;
Обиды горькой, но невольной
Тебе простить я не успел.
Никто из нас не мог быть злобен,
Никто, тая строптивый нрав,
Был повиниться не способен,
Но каждый думал, что он прав.
И ехал я на примиренье,
Я жаждал искренно сказать
Тебе сердечное прощенье
И от тебя его принять…
Но было поздно…

О, что сказали вы. Нет сил, нет сил,
Я так был оскорблен, я так уверен был…
Прости, прости меня, о боже — мне прощенье.

Ну, и подлинно повенчали нас в церкви; оно, конечно, поп посолонь венчал — так у нас и уговор был — а все-таки я свое начало исполнил: воротился домой, семь земных поклонов положил и прощенья у всех испросил: «Простите, мол, святии отцы и братья, яко по нужде аз грешный в еретической церкви повенчался». [Там же. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] Были тут наши старцы; они с меня духом этот грех сняли.

Князь Тарханов мне сказал, что сам уверен в правдивости Хаджи-Мурата и что Хаджи-Мурат не сомневается в том, что Шамиль никогда его не простит и велит казнить, несмотря на обещанное прощение.

— А хоть бы и так — опять-таки он не прав. Попросил раз прощенья, видит, что папа не прощает, — и в другой раз попроси!

Я узнал всю ее жизнь, и был ее судьею, и я простил ей все, что, по мнению людей, нуждается в прощении.

— Прислал письмо из Нижнего, гуляет на ярмарке. Ругается, просит денег и прощения. Ответила: простить — могу, денег не дам. Похоже, что у меня с ним плохо кончится.

Он на коленях стал просить у нее прощения, снова обратившись в ребенка, и главное, снова обратившись в хорошего мальчика, каким он был; он умолял ее ничего не говорить ее мужу, которого он все-таки любил. Он казался таким огорченным, таким искренним, что она простила и улыбнулась.

У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья, передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши милости, и просит нас простить ее, если по глупости своей огорчила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу сказать, что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество, которое она ценила в себе.

— И правда, — резко решила генеральша, — говори, только потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня… Князь! Ты не стоил бы, чтоб я у тебя чай пила, да уж так и быть, остаюсь, хотя ни у кого не прошу прощенья! Ни у кого! Вздор. Впрочем, если я тебя разбранила, князь, то прости, если, впрочем, хочешь. Я, впрочем, никого не задерживаю, — обратилась она вдруг с видом необыкновенного гнева к мужу и дочерям, как будто они-то и были в чем-то ужасно пред ней виноваты, — я и одна домой сумею дойти…

Изгнанный из театра перед уходом на донские гирла, где отец и братья его были рыбаками, Семилетов пришел к Анне Николаевне, бросился в ноги и стал просить прощенья. На эту сцену случайно вошел Григорьев, произошло объяснение, закончившееся тем, что Григорьев простил его. Ваня поклялся, что никогда в жизни ни капли хмельного не выпьет. И сдержал свое слово: пока жив был Григорий Иванович, он служил у него в театре.

У Маши вырвали палку и заставили просить у Григория прощения. Ребенок стоял перед Григорьем и ни за что не хотел сказать: прости меня. Мать ударила Машу рукою, сказала, что высечет ее розгою, поставила в угол и загородила ее тяжелым креслом.

— Голубчик, Порфир Порфирыч… прости, ради Христа, на нашем глупом слове! — умолял Брагин, хватая гостя за руки. — Хочешь, при всех на коленках стану у тебя прощенья просить. Порфир Порфирыч.

Сеньор, простите,
Я силою был вынужден к тому.
Освобожденный вами так чудесно,
Я пойман был опять. Святое братство
Мне обещало полное прощенье,
Когда я вас убью в известный срок;
Не то — я должен быть сожжен. Сегодня
Срок кончился.

Ах, Зина, я не прошу у тебя прощения, я и поминать не хочу о том, что было, — потому, Зиночка, потому, что хоть ты, может быть, и простила меня, но я сам никогда себе не прощу.

Ты прощенья-то за свой грех проси не у меня, а выше, а коли и мое прощенье тебе нужно, так я тебе прощаю.

— Ничего, барышня, ничего, голубушка, от лишнего поклона меня не убудет… За все уже сразу прощенья прошу, и за себя, за грех мой, и за жениха вашего, что огорчил я вас, его заподозрив в бесчестном поступке… Так простите Христа ради…

— Господин барон Фюренгоф! простите меня с свойственным вам великодушием, если я, человек маленький, ничего не значащий, осмелился, разгоряченный винными парами, оскорбить вас или кого из ваших приближенных, словом или делом. Из глубины кающейся души прошу всепокорнейше прощения.

Сокровищница духовной мудрости

Христианин не должен помнить зла, но обязан от сердца прощать тем, которые согрешили перед ним (свт. Василий Великий, 7, 359).

На согрешившего и покаявшегося не должно помнить зла, а надобно простить ему от сердца (свт. Василий Великий, 10, 56).

Прости брата своего, если согрешил он против тебя, и Господь простит тебе прегрешения твои (прп. Ефрем Сирин, 30, 136).

. Как осмелимся просить у Бога отпущения прежних своих грехопадений, не забыв еще прежнего образа жизни? Или как облечемся в нового человека, созданного по Богу, не совлекшись человека ветхого, тлеющаго в похотех прелестных (ср.: Еф. 4, 24, 22)? (прп. Ефрем Сирин, 31, 143).

. У кого между собою вражда, и не примирились они в жизни, те найдут себе неумолимое осуждение. И братоненавистники отосланы будут в тьму кромешную, как возненавидевшие Христа, сказавшего: любите друг друга, прощайте друг другу согрешения (ср.: Еф. 4, 32) (прп. Ефрем Сирин, 31, 270).

От всего сердца станем прощать друг другу; потому что мы рабы нелживого Бога, Который сказал: аминь, аминь говорю вам, если не будете от всего сердца отпускать друг другу прегрешений, то и Отец ваш Небесный не отпустит вам прегрешений ваших (ср.: Мф. 6, 15). А мы иногда и трех раз в день не прощаем друг другу (прп. Ефрем Сирин, 31, 385—386).

Нужно ли тебе получить прощение во грехах, получишь его за смирение (прп. Ефрем Сирин, 33, 119).

. Господь не прощает того, кто не прощает брата своего (прп. Ефрем Сирин, 33, 111).

Если ты, человек, не прощаешь всякого согрешившего против тебя, то не утруждай себя постом и молитвою. Если брату своему, на которого за что-нибудь прогневан, не оставляешь долга его, то совершенно напрасно постишься и молишься: Бог не приимет тебя (прп. Ефрем Сирин, 33, 111-112).

Прощение преступнику дается даром, однако же не без труда для него, так и оставление грехов есть дело милосердия, однакож приобретается не без слез (прп. Ефрем Сирин, 33, 144).

Если Милосердый врачует кого, то не требует от него иного воздаяния, кроме сетования, слез и исключительной любви (прп. Ефрем Сирин, 33, 156).

Кто домогается прощения, желает испросить у Него оставления долгов своих, тот орошай слезами дверь Его, и будет очищен от прегрешений своих (прп. Ефрем Сирин, 33, 180).

Оставляются долги тем, кто просит о помиловании. Но смотри, не питай ненависти к братиям своим, когда просишь оставления долгов (прп. Ефрем Сирин, 33, 212).

. Опасайтесь того, чтобы солнце не зашло (ср.: Еф. 4, 26) и (чтобы) не оставило нам прегрешение дня. Ведь если наступит тьма, и вы дойдете до прегрешения, то и враг овладеет тогда нами, и его дух отвратит и отклонит нас от той чистой молитвы ночной, которую мы воссылаем к Богу (прп. Ефрем Сирин, 36, 193—194).

. Прощение нередко ведет ко спасению, обуздывая обидчика стыдом, из состояния страха приводя его в чувство любви и самое твердое благорасположение (свт. Григорий Богослов, 13, 125).

Прощай — получивший прощение; милуй — помилованный. Человеколюбием приобретай человеколюбие, пока есть к тому время (свт. Григорий Богослов, 15, 147).

. Чем более кто согрешил против нас, тем более должны мы спешить к примирению с ним, потому что он становится причиной прощения нам большего числа грехов (свт. Иоанн Златоуст, 45, 233).

. Если мы искренно хотим примириться, то не отступим (от врага), пока не победим его своими усиленными просьбами, пока не привлечем к себе и не заставим прекратить вражду против нас. Разве ему через это мы оказываем какую-либо милость? Нет, на нас самих переходят плоды доброго дела: мы этим привлекаем на себя благоволение Божие, приобретаем себе прощение грехов, получаем великое дерзновение пред Господом (свт. Иоанн Златоуст, 47, 283).

Если. пренебрежем эту заповедь , то какому подвергнемся осуждению, поступая вопреки словам своим, дерзая произносить слова молитвы безрассудно и легкомысленно, скопляя для себя более и более огня (геенского) и возбуждая против себя гнев Господа? (свт. Иоанн Златоуст, 47, 283).

Если нужно будет и извиниться, и попросить у них (врагов) прощения, не откажемся и от этого, хотя бы мы сами были обижены. Таким способом мы приготовим себе великую награду и твердое упование (свт. Иоанн Златоуст, 47, 870).

. Бог для того только и требует от нас. снисхождения к ближним нашим, чтобы Самому иметь случай прощать нам великие согрешения наши (свт. Иоанн Златоуст, 50, 167).

Доколе. будут оставаться твоими должниками, до тех пор и Бог не будет твоим Должником; напротив, как скоро простишь их, тогда можешь приступить к Богу и требовать от Него воздаяние себе за такой добрый поступок (свт. Иоанн Златоуст, 50, 167).

Ты прощаешь другого, потому что сам имеешь нужду в прощении, а Бог прощает, Сам ни в чем не имея нужды <. >Ты виновен в бесчисленных грехах, а Бог безгрешен (свт, Иоанн Златоуст, 50, 225).

. Ничто так не уподобляет нас Богу, как то, когда мы прощаем людей злых, которые обижают нас (свт. Иоанн Златоуст, 50, 227).

Ты сам первый судия твоим делам, а потом уже судит их Бог. Ты пишешь себе закон прощения и наказания и изрекаешь себе приговор того или другого; таким образом от тебя зависит — помянет ли, или не помянет Бог грех твои (см.: Мф. 6, 12) (свт. Иоанн Златоуст, 51, 261).

Будем. не Богу только говорить: не помяни согрешений наших, но и самому себе пусть каждый говорит: да не помянем согрешений братий наших против нас (свт. Иоанн Златоуст, 51, 261).

. Если он сделал что-нибудь оскорбительное и враждебное, то оставим это и изгладим из памяти так, чтобы не осталось и следов. Если же от него не было нам ничего доброго, то тем больше нам награды, больше хвалы, если мы прощаем (свт. Иоанн Златоуст, 51, 261).

Тот, кто прощает деньги, сделавшему у него заем, делает прекрасное и достойное удивления дело: но такая милость касается тела, хотя он приемлет себе воздаяние сокровищами духовными и относящимися к душе. Но тот, кто простил грехи, принес пользу душе, и своей собственной, и того, кто получил прощение, потому что. сделал более кротким не только себя, но и его. Мы, не столь преследуя обидевших нас, уязвляем их души, сколько, прощая их, приводим их в смущение и стыд (свт. Иоанн Златоуст, 52, 139).

Человек, простивший своему ближнему, не может не получить совершенного прощения (от Бога), потому что Бог несравненно человеколюбивее нас. (свт. Иоанн Златоуст, 52, 325).

Почему ты соделался чадом ? Потому что тебе прощено. На том же основании, на каком удостоен ты столь высокой чести, и сам ты прощай ближнему (свт. Иоанн Златоуст, 54, 143).

. Когда ты призываешь правосудие Божие на своего ближнего, тогда этим самым увеличиваешь тяжесть своих грехов. Если ты хочешь, скажет Он , чтобы Я был строгим исследователем проступков, сделанных против тебя, то как ты просишь о снисхождении к тому, в чем ты согрешил против Меня? (свт. Иоанн Златоуст, 54, 661).

. Если мы сами виновны в столь многих грехах, то должны со всею готовностию прощать оскорбляющих и обманывающих нас и не помнить зла (свт. Иоанн Златоуст, 54, 890).

Если ты отпустишь ближнему согрешения, то все твои грехи, которые должны будут открыться тогда, будут истреблены уже здесь, и ты отойдешь отсюда, не влача с собою ничего из своих грехов (свт. Иоанн Златоуст, 55, 616).

Насколько отстоит сто динариев от десяти тысяч талантов, настолько же велико различие между нашими грехами пред Богом и проступками ближних в отношении к нам (свт. Иоанн Златоуст, 55, 976).

Не будем. думать, когда . что мы благодетельствуем другому или что оказываем ему большую милость: мы сами пользуемся благодеянием и извлекаем из этого для себя большую пользу; равно как, если не делаем, мы не причиним другим особенного вреда, а себе приготовим страшное наказание в геенне (свт. Иоанн Златоуст, 55, 977).

Хотя обязанный просить у тебя извинения и не просит, и не беспокоится о том, почему и ты мог бы почесть для себя извинительным не прощать ему сделанных против тебя проступков: однако же ты, несмотря на то, дай ему оное, если можно, его позвав к себе, а если то невозможно, сам в себе, и не показывая своими поступками, что желаешь отмстить (прп. Исидор Пелусиот, 62, 156—157).

Добродетели прощать обиды препятствуют две страсти: тщеславие и сластолюбие, а потому прежде всего должно отречься от них в уме и потом уже стараться о приобретении и этой добродетели (прп. Марк Подвижник, 89, 502).

Прощение грехов есть освобождение от страстей, от которых не избавившийся благодатию еще не улучил прощения (авва Фалассий, 91, 296).

. Прощение врагам нашим и делание им добра есть истинное великодушие — одна из величайших черт Богоподобна. (прп. Никодим Святогорец, 70, 31).

. Верный признак отпущения нам грехов состоит в том, когда мы ощутим в сердце нашем, что мы точно простили ближним все согрешения их против нас (свт. Игнатий Брянчанинов, 38, 513).

Все, желающие приступить к подвигу поста и молитвы, все, желающие пожать обильные плоды от своего покаяния. услышьте Завет Божий — и отпустите, простите ближним согрешения их перед вами (свт. Игнатий Брянчанинов, 41, 44—45).

Оставление нами согрешений ближним нашим есть признак, что Дух Божий вселился в нас, царствует в нас, управляет, руководит волею нашею (свт. Игнатий Брянчанинов, 41, 246).

Прощайте и прощены будете

Слово перед исповедью вечером в пяток 1-й седмицы Великого поста

Протоиерей Валериан Кречетов

Каждому из нас придется предстать перед Богом, когда Он явится видимо для всех и будет судить весь мiр. Об этом нужно вспомнить, потому что мы часто забываем о том, что нам придется дать отчет о своих делах.

Для того чтобы получить прощение и здесь, и там, когда Господь придет судить весь мiр, первое условие, которое Господь всем нам заповедал, – это прощать самим других: их грехи и обиды, причиненные нам. Остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим. Господь нам так и сказал: если хотите, чтобы вам оставили грехи, и вы прощайте согрешения.

Самое последнее мытарство, которое проходит человеческая душа и с которого низвергается в преисподнюю, даже если человек оказался чист при других испытаниях, – это мытарство немилосердия: если не был милосерд, если не прощал другим, если не был снисходителен к немощам других, то не жди себе снисхождения, не жди прощения от Бога. Вот самое главное условие. Поэтому нужно всеми силами стремиться к тому, чтобы ни на кого никакого зла не было в душе, так как это – первый залог погибели.

Все прочие грехи, конечно, тоже ведут к погибели, но этот грех… Милосердие Божие неизмеримо, и Господь может простить любой другой грех, если вдруг начнешь рыдать – даже и на Страшном суде, кто знает – и просить: «Господи, прости меня!» Но ты не получишь прощения, если сам не прощал.

Поэтому, прежде чем начать пост, прежде чем положить начало покаянию, Церковь установила такой благочестивый обычай, который введен даже в чин богослужения, – «чин прощения», когда мы просим друг у друга прощения и должны прощать.

В этот день мы говорим друг другу: «Прости меня». И обычно отвечают: «Бог тебя простит». При этом, как теперь и многое у нас, не договаривают. Так же, как говорят теперь «спасибо», что значит «спаси Бог», а слово Бог не договаривают. Так же и «Бог простит» – это часть фразы, которая вся звучит очень ответственно: «Да простит тебя Бог, как я тебя прощаю». Значит, ты человеку этому даешь прощение его согрешений уже от милосердия Божия. Мы иногда языком-то говорим: «Бог простит». А потом начинаем все-таки вспоминать: «Да как же это было… Да что же это он?» Так что же, простили мы или не простили? Так как же страшно такие слова говорить: «Бог простит, как я прощаю», – а я-то ведь, получается, не прощаю…

Это страшные слова: «Не прощаю». Мы часто хоть и не говорим их, но так поступаем. Упаси Бог кому-то и вправду сказать: «Не прощаю»! Как же ты сам тогда можешь надеяться на прощение?

Мы знаем страшные примеры. Так, у нас на Руси, в Киево-Печерской лавре, поссорились пресвитер и диакон. Один из них заболел и, чувствуя, что скоро умрет, просил позвать другого. Когда тот пришел, умиравший сказал: «Прости меня». А тот говорит: «Не прощу». Я еще с детства помню старинную гравюру в Киево-Печерском патерике: ангел поражает копьем того, кто сказал: «Не прощу». Он падает мертвым, а того, кто просил прощения, Господь исцеляет. Вот как страшно непрощение.

Конечно, простить от сердца, действительно, очень трудно. Трудно вырвать из сердца обиду. Но никогда, что бы вы ни чувствовали, не произносите этих слов – «не прощу». Как страшно мы иногда распоряжаемся своим языком, своими словами. Это Господь говорит: От словес своих оправдишися и от словес своих осудишися (Мф. 12, 37).

Великое значение имеют дела, подвиги. Господь говорит: От плод их познаете их (Мф. 7, 16). По делам судят о человеке, по делам нашим будет нас судить и Господь. Но и слово имеет большую силу. Слово и дело часто отделяются друг от друга только обстоятельствами.

Иногда слово имеет особую силу – например, проклятие. Поэтому и в молитве таинства исповеди говорится: или под клятву ведошася, то есть под проклятие. Мы просим в этой молитве, чтобы с падшего человека снялась клятва, потому что слово может человека спасти, но может и погубить. Слова раскаяния разбойника: Достойное по делом наю восприемлева… Помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии Си – очистили все его грехи, и он получил ответ: Днесь со Мною будеши в раи (Лк. 23, 41–43).

Вот как велика сила слова. Конечно, если при этом в него вкладывается определенное чувство. Чувство, вложенное в слово, может изгладить всю греховную жизнь, как у разбойника, но может изгладить и все добродетели, и даже мученические страдания за Христа.

Что писать? С детства, от юности, как сказано, человек прилежен, то есть старателен, на лукавое – столько у нас греха. Мы тут если записываем что-то, конечно, в этом есть некий труд. Но это записывание может ничего не дать, если не будет постоянного чувства своей греховности: будешь одно писать, распутывать, а в это время другое наматывать, и что быстрее – еще неизвестно… А греховность так и будет оставаться.

Иногда чувство своей чуть ли не праведности приводит нас к тому, что мы начинаем учить других, обижаться на кого-то. Вот если бы было постоянное чувство своей греховности, покаянное чувство, то мы бы всегда чувствовали себя недостойными ни милости Божией, ни благодати Божией, ни радости. И каждое утешение, которое Господь посылает нам в жизни, мы принимали бы с неизмеримой благодарностью, как недостойные. А каждую скорбь – только так: «Да, вот так мне и надо». И даже радовались бы, что Господь здесь посылает нам потерпеть что-то за наши грехи.

Мы знаем множество примеров истинного покаяния: преподобные Мария Египетская, Варвар-разбойник… Или разбойник, который пришел в монастырь и просил, чтобы его приняли на покаяние. Игумен велел ему сначала долго поститься, а потом надеть вретище, рваную одежду, что было как бы символом его душевного состояния, истрепанности души; и в таком виде его на веревке, связанного, поволокли в церковь. Когда его втаскивали в церковь, то игумен ударил посохом и сказал:

– Стой, ты недостоин переступить порог храма!

И он упал и зарыдал. Тогда игумен говорит:

– А теперь перед всеми исповедуй грехи свои, прежде чем войти в храм.

И он начал перед всеми говорить, так что братия даже ужасались, слыша то, что он за свою жизнь натворил. А после исповеди игумен велел тут же постричь его в монахи. Все были удивлены, потому что раньше монашеский искус проходили много лет. Но игумену было открыто, что ангел изглаждал все его грехи, как только он их исповедовал.

Разве у нас есть такое чувство покаяния, чтобы каждый вышел и перед всем народом так бы и начал говорить? Да мы больше, чем греха, боимся того, что узнают, что мы в чем-то грешны. Наше тщеславие боится: что о нас скажут? что о нас подумают? Да уж, какой есть – куда ты денешься? На Страшном суде перед всем мiром будешь стоять таким, какой есть.

Мы совсем забываем о покаянии, когда начинаем ругать кого-то, превозноситься. В иные моменты, бывает, что почувствуешь: «Да, действительно, я грешный». Но это чувство у нас – как пыль, которая от дуновения ветерка моментально отлетает. И мы уже опять смотрим вокруг: кто – какой?

Нужно стяжать чувство покаяния, без него невозможно никакое духовное совершенствование. Без чувства покаяния все остальное – только призрак духовной жизни, состояние прелести, то есть ложное духовное состояние.

Состояние всегдашнего видения своих грехов стяжали святые. Для нас это непостижимо. Они, действительно, были святы, вели жизнь, до которой нам как от земли до неба. И при этом имели в душе покаянное чувство. Куда же нам-то тогда деваться?

На пятой седмице Великого поста мы будем читать житие преподобной Марии Египетской. Она вела грешную жизнь, но ведь потом-то сорок девять лет провела в пустыне, в подвигах. И после этого все время твердила старцу Зосиме: «Кого ты пришел видеть, грешную жену?» Она себя называла «блудницей убогой», когда на молитве уже на воздух поднималась. Старца Зосиму сразу по имени назвала, когда в первый раз увидела, и сказала, что он – пресвитер, то есть уже и дар прозорливости имела, но при этом считала себя грешной и недостойной женой. Такое у нее было сердечное сокрушение.

Если бы у нас было покаянное чувство, разве мы бы осуждали, клеветали? Язык бы не поворачивался про другого что-то плохое сказать: «Как я буду другого судить?» Господь сказал: Не судите, да не судими будете (Мф. 7, 1). А ведь все мы нуждаемся в милосердии Божием. Дай Бог каждому, чтобы Господь его не судил. Но сами-то мы все время всех осуждаем, направо и налево, даже не замечая того. Сказано: «Покрой грехи брата твоего, и Господь твои грехи покроет». А мы не можем удержаться, чтобы не рассказать про кого-то: вот, она – такая-то, он – такой-то. Какая в нас, значит, греховность! Страшно даже подумать. Надо обязательно стараться стяжать покаянное чувство, жизнь-то ведь проходит.

Сейчас – время Великого поста. Видите, какие сейчас в храме службы, какое настроение. Самое время положить начало благое, начало покаяния.

Никого не осуждайте. Что бы человек ни делал. Один Бог Судия всем. Святые отцы говорили: «Видишь кого-то согрешающим – не осуждай его. Потому что ты видишь – и Бог видит. Господь-то его терпит, а ты – нет?»

Конечно, если у тебя на работе кто-то из подчиненных плохо исполняет свои обязанности, ты обязан сделать замечание, это твой долг. Так же и родители – детям. Но опять же делать такие замечания нужно с сознанием своей греховности, тогда будет нужный результат. Если мы выступаем как судьи, то все наши поучения, наставления могут принести только вред, а не пользу. Поэтому апостол Павел говорит: Братие, аще и впадет человек в некое прегрешение, вы духовнии исправляйте таковаго духом кротости, блюди себе (то есть, следи за собой), да не и ты искушен будеши (Гал. 6, 1). Человек и сам не знает, что может натворить, если враг приступит. Кто бы он ни был.

А апостол Павел? Сколько он претерпел: кораблекрушения, гонения, избиения, в темнице сидел, на суд к кесарю его тащили… И после всего этого он говорит, что, конечно, я много потрудился, но, впрочем, не я, но благодать Божия, яже со мною (1 Кор. 15, 10). Или еще говорит, что Господь после Воскресения явился многим, последи же всех явися и мне, яко некоему извергу (1 Кор. 15, 18). Яко некоему извергу! Это когда он уже был апостолом, когда от перевязи, которой он опоясывался, уже исцелялись, когда он воскрешал умерших… Что же мы-то тогда должны чувствовать? Где же наше покаянное чувство?

Апостол Иоанн Богослов, который ни единожды не отрекся от Господа, был Его любимым учеником, имел откровения велии. Когда один волхв, искушая его, говорил: «Ну, сотвори чудо!» – он сказал: «Господь не послал меня чудеса творить, а послал проповедовать Евангелие». А ведь он, Сын Громов, конечно, мог сотворить чудо, такая ему была дана непостижимая благодать. И – смирение. Он десять или двенадцать лет баню топил у злой женщины, хозяйки дома, в котором жил.

А мы? «За кого меня принимают? Я им кто? Я тружусь… Я, я… Мне только великие дела совершать…» Святые же ничего о своих трудах не говорили, они вменяли себя ни во что. А мы часто считаем себя чем-то исключительным, особенным.

Вот видите, апостолы, преподобные, мученики – у всех смирение, покаяние. Никто без этого не спасался.

Святитель Спиридон Тримифунтский пришел на Вселенский Собор в пастушеской одежде – он пас овец – и говорит привратнику, который не хотел его пускать:

И ударил его по щеке. Святитель Спиридон подставил ему другую. Тут воин говорит:

– Да, ты в самом деле архиерей, прости меня. Теперь я это увидел.

Вот чем засвидетельствовал он свое архиерейство. Не стал показывать митру или омофор, как мы сразу: «Ты знаешь, кто я такой! Спроси того-то и того-то!»

Нашего преподобного Сергия, когда он уже был игуменом, не могли отличить от простого монаха: подрясничек старенький, с заплатами. Это преподобного-то Сергия не могли отличить от простого послушника!

Однажды он, наш молитвенник и заступник, в стареньком подрясничке копал огород у стены монастыря. Подходит к нему человек и спрашивает:

– Да зачем тебе идти к нему? Он – простой человек.

– Как ты смеешь так говорить об игумене Сергии?

А преподобный не возмутился, смиренно претерпел такое поношение. И тот человек, увидев такое смирение, понял, что это сам преподобный и есть.

Преподобный Серафим Саровский, ближайший к нам святой, в ноги кланялся приходившим к нему. Преподобный, к святой иконе которого, к его святым мощам мы и прикасаться-то недостойны, когда приходили к нему такие же грешные люди, как мы (ну, не такие же – получше нас, пожалуй), кланялся им в ноги. О себе он говорил: «Я, убогий Серафим». Какое во всем смирение, покаянное чувство!

А мы, обремененные грехами многими, не имеем ни покаяния, ни смирения. Только величаемся друг перед другом. Сидим все в грязи, один другого глубже, и только думаем: «Я еще не так глубоко, как тот…» Чем бы только не превознестись! Да еще неизвестно, не так ли глубоко: как только оглянулся на других, осудил – так уже и еще больше увяз. Если и не совершил таких же явных грехов, которые другим видны, но одних только внутренних – гордыни и тщеславия – достаточно для того, чтобы погрузить человека в бездну. Вот сатана плотских грехов даже и не совершал: он не объедался, не опивался, потому что он – безплотный дух. Одна только гордыня превратила его из прекрасного первого ангела в безобразного диавола, низвергла в бездну.

Как сказал Господь: Видех сатану яко молнию с небесе спадша (Лк. 10, 18).

А нам – чем превозноситься? Ведь одни грехи. От юности если взять, то страшно подумать. С детства – обман, ложь, хитрость, капризы. Вот сейчас видишь это у детей-то, а ведь мы и сами были такие. И чего только ни делали: и ногами-то стучали, чтобы своего добиться, и ревели для того, чтобы выколотить то, что нам хочется от папы и от мамы. И хитрили, и перед подружками и перед товарищами, и лгали, и хвастали, и фантазировали сколько… Прости, Господи!

Сколько без спросу брали, сколько воровали! Прости, Господи!

Ведь если не прямо крали, то добивались своего при помощи лжи, лести: «Мне нужно это потому-то, оттого-то…» Обманывали друг друга, преподавателей: в том, что не сделали, обязательно оправдаться нужно. И все – ложь, ложь… Прости, Господи!

А как мы друг перед другом хвастаем! Это непостижимо, прямо болезнь, и у взрослых, как и у детей: «А у меня – это, а у меня – то…» Болтовня, ложь – все преувеличиваем. Точно не можем даже цену сказать, за сколько что купили. На работе все время смотрим на других: этот – такой, этот не разбирается, этот бестолковый, у этого слуха нет… Если дан нам Богом талант, то мы им превозносимся, а других укоряем, обижаем. Везде – гордыня, гордыня… Прости, Господи!

А своеволие? Оно – тоже с детства. «Своя воля – царя боле». «Мечта жизни» – ведь это почти у каждого: «Вот вырасту – я себе куплю то-то, поеду туда-то. Я вот этому докажу, этому покажу». И везде – только свое «я», наше тщеславие, пропитаны мы им! Не греха боимся, а того, что о нас скажут, что подумают. А это – тщеславие. Если грешен – так пусть скажут, и слава Богу, что скажут. «Ой, узнают!» Куда ж денешься, если такой есть? Только кайся.

То есть, мало того, что мы грешные, мы при этом еще хотим другим казаться хорошими. Совершенно не понимаем, что если мы здесь понесем за свой грех какое-то поношение, оскорбление, то Господь простит нам там.

Так же – и разбойник, которому Господь сказал: Днесь со Мною будеши в Раи. После этого он еще долго висел на кресте, мучился, потом ему голени перебили. То есть и он все-таки пострадал.

Или та грешница, которая отирала ноги Христа власами своими, омывала слезами. Она же слышала, как вокруг говорили: Се аще бы был пророк, ведел бы, кто и какова жена прикасается Ему: яко грешница есть (Лк. 7, 39). Она знала, что недостойна к Нему прикасаться, и боялась, что Он может ее оттолкнуть. Мы вот не задумываемся над этим, а ведь в ее душе, может, какие страдания-то были! Она исповедуется Ему. А вдруг бы Он перед всеми отверг ее, как хананеянку – помните? Несть добро отъяти хлеба чадом, и поврещи псом. А та говорит: Ей, Господи, ибо и пси ядят от крупиц, падающих от трапезы господей своих. То есть: Боже, милостив буди мне, грешной. Видите, и здесь какое переживание, страдание. И Господь говорит ей: О жено, велия вера твоя! (Мф. 15, 26–27).

Вот видите, везде – труд, терзания, мучения, такие порывы, через которые приходит прощение. И у нас часто бывает: «А как же я батюшке на исповеди это скажу, а вдруг он меня отвергнет, уважать перестанет?» Да нет, тут совсем не так! Господь с любовью принимает каждого кающегося. Покаяние необходимо. И не было такого, чтобы покаяние не дало благого плода, не дало радости, утешения. Господь Сам принимает наше покаяние, потому не бойтесь каяться. Аминь.

Оцените статью
Добавить комментарий